Одиссея Нолана. Можно ли жить, если умер Атрид?

Мой июльский отпуск начался с музыкального фестиваля «Odyssey», прошедшего на просторах Севкабель Порта, и продолжился за полярным кругом — в походе по Хибинам. По возвращении с гор я подумал, что символично будет закончить собственную двухнедельную Одиссею просмотром одноимённого фильма Кристофера Нолана, и отправился в один из кинотеатров Мурманска на киносеанс.

Я успел начитаться различных отзывов о фильме, большинство из которых были в ультракоротком и крайне поляризованном формате Твиттера. Кто-то жаловался на чудовищную технику стрельбы из лука, из рук вон плохие костюмы, современные ругательства, вышедшие из уст персонажей и не имеющие совершенно ничего общего с пафосом и стихотворным размером гекзаметра. Кто-то едко высмеивал пассажи от древних греков про конец Бронзового века и ужасную «повесточку», представленную, по всей видимости, чернокожей Еленой (Прекрасной). В противоположном лагере фильм хвалили за зрелищность и размах, свежее переосмысление классической поэмы Гомера, замысловатые «нолановские» игры с повествовательной и временной линиями и прочее.

Ну что же, чем противоречивее оценки критиков всех мастей, тем интереснее составить собственное впечатление и понять, в каком лагере останусь я сам.

С первых минут просмотра стало совершенно понятно: это не гекзаметр. Античность часто по понятным причинам сравнивают с детством человечества. С самого начала «Одиссеи» очевидно: бессмысленно смотреть это кино детскими глазами самой античности, ждать героики у лазурных берегов Эгейского моря, свершений греческих мужей, возвышенно бранящихся и метающих друг в друга копья так, словно смерть — это шутка. Нолан беспощадно вырывает нас из детства и переносит в современный, реалистический и даже где-то постчеловеческий взгляд на эпос Гомера. Местная Греция — это не отражение Солнца в лазурном море под звуки лиры или кифары у берега. Войны в этом мире не начинаются из-за красавиц, они идут за контроль над торговыми путями. Это сумрачная Греция, отдельные сцены которой снимались в Исландии. Ещё немного — и зазвучит пост-рок! Одиссей в этом мире в ужасе припоминает свои злоключения по-нолановски — клочками, вырываясь из псевдотерапевтического омута забвения соблазнительной Калипсо в реальность своего посттравматического синдрома.

Центральной точкой и главной причиной этих ужасов является война, представленная нам в гениально-гротескном, совершенно обезличенном образе Агамемнона. Это не совсем человек в привычном смысле. Это сама война, явившаяся в виде оживших чёрных доспехов собирать свою мрачную жатву, в то время как Елена Прекрасная — лишь её casus belli.

Я не знаю, какие ассоциации вызывает образ Агамемнона у вас, но, когда я всматриваюсь в его чёрную маску, я невольно вспоминаю Высоцкого:

«Ложь и зло — погляди, как их лица грубы!
И всегда позади — вороньё и гробы!»

Не место в «Одиссее» и богам, напрямую вмешивавшимся в ход событий у Гомера, за исключением разве что Афины. Но и Афина — не воплощённая богиня, как её представляли в античности, а куда скорее персонификация совести Одиссея, терзающегося ужасами Троянской войны. Видимо, именно из-за неё Нолана обвиняют в христианизации античного мифа. Я же, впрочем, далёк от этого мнения и не чувствую необходимости выводить существование совести из веры в христианского Бога.

Одиссей у Нолана — не человек «нового» типа, вместо силы побеждающий хитростью и мудростью, как у Гомера. Куда скорее он пожизненный заложник своей хитрости. Его путешествие — это анфилада бедствий и несчастий, выполненная в жанре ужасов. Эти ужасы у Нолана во время просмотра чувствуются почти физически, они и зрелищны, и почти осязаемы. Нет совершенно никакого времени и желания задумываться о генезисе странных латных доспехов огромных лестригонов, в то время как их неотвратимую стальную поступь и тяжёлые удары, перемалывающие людей Одиссея и его корабли, чувствуешь настолько выраженно, что сидеть на своём месте в кинотеатре при приближении этих великанов становится не совсем уютно.

Иммерсивности Нолан добивается разными приёмами, и не менее хорошо это получилось в сцене с сиренами, где мы не видим и не слышим самих сирен, а только наблюдаем за мучениями Одиссея от лица одного из его компаньонов, заложивших в уши воск.

Что говорить об аде? Чувствуешь, как свой собственный!

Возвращаясь к основному посланию Нолана: в две тысячи двадцать шестом году мне, пожалуй, не хватает прекраснодушия взаправду верить в то, что искусство как-то сильно и напрямую меняет реальность. Мало ли было до Кристофера Нолана и куда более значимых, и куда более весомых антивоенных высказываний? Но что-то внутри меня всё ещё хочет надеяться, что вклад в деконструкцию героики войны от американского режиссёра не совсем уж напрасен — во времена, когда вокруг хватает желающих подливать масло в насквозь фальшивый огонь её героики.

Если Кристофер Нолан своим ответом Гомеру заставит хоть кого-то попробовать прочувствовать, что война — это не героический акт, не способ обрести воображаемое бессмертие и уж точно не приключение, а разорённая родина-Итака, пребывающая в запустении, поруганная Пенелопа, взывающие из ада товарищи и посттравматическое расстройство на всю жизнь, — значит, и Гомер сочинял «Одиссею» не зря. Такая преемственность времён мне видится куда более жизнеутверждающей, чем очередное, фальшивое в своей серьёзности воспроизведение греческих побасенок, пытающееся скрывать ложь за внешним реализмом костюмов, декораций и аутентичных техник стрельбы из лука. Так, словно несколько тысяч лет прошли впустую.

Благодаря Нолану я вспомнил вопрос, некогда заданный Николаем Гумилёвым в стихотворении «Воин Агамемнона»:

«Смутную душу мою тяготит
Странный и страшный вопрос:
Можно ли жить, если умер Атрид,
Умер на ложе из роз?»

Нет, больше не тяготит.